Сегодня скончался Борис Стругацкий, великий мастер думающей, философской научной фантастики, соавтор брата своего Аркадия Стругацкого. Мне всегда очень не хватало — и сейчас не хватает — светлого взгляда в будущее. Как, наверное, и многим другим. "Обитаемый остров" Стругакцих его дал. Я бросил пить (совсем), курить (почти), стал бегать (много), отжиматься, думать, писать, копать огород и устраивать книжные полки. С тех пор вырастил троих детей, посадил не одно дерево, написал книгу, спас змею (ужа) от убиения соседями, пробежал четыре марафона. Благодаря Стругацким... RIP. Вот открыл любимую, полную закладок книгу: "Время послушно затормозилось, секунды стали длинными-длинными, и в течение каждой можно было сделать очень много разных движений, нанести много ударов и видеть всех сразу. Они были неповоротливы, эти обезьяны, они привыкли иметь дело с другой дичью, наверное, они просто не успели сообразить, что ошиблись в выборе, что лучше всего им было бы бежать, но они тоже пытались драться..." Фото: Al Lemos (Wikipedia)
Недавно в одной дискуссии возникло вдруг это слово и выяснилось, что многие зарубежные коллеги смутно представляют себе, что такое комиссары и зачем они были нужны в Красной Армии. Некоторые сравнили с армейскими капелланами, другие – с работниками по психологической реабилитации военных. Вспомнили о надзоре и доносах. В общем верная картина вышла, только без иллюстрации.
Вот, нашел такую иллюстрацию: читал замечательный роман АБС "Град обреченных" (см. полный электронный текст) и споткнулся об "комиссара" Изю Кацмана. Привожу, в основном для внероссийских читателей "Тетрадок":
Андрей вспомнил, как ему не хотелось брать Изю в эту экспедицию – с его нелепым видом огородного чучела, с его вызывающе еврейской физиономией, с его наглым хихиканьем, с его самоочевидной непригодностью к тяжелым физическим нагрузкам. Было совершенно ясно, что Изя будет доставлять массу хлопот, а толку от архивариуса в походных условиях, приближенных к боевым, будет чуть. И все оказалось не так.
[...] довольно скоро получилось так, что Изя сделался самой популярной в экспедиции фигурой, не считая, может быть, полковника. А в известном смысле и более популярной.
Во-первых, он находил воду. [...] Во-вторых, он нашел склад солярки, [...] Далее, Изя всех снабжал бумагой. Запасы пипифакса кончились после первого же взрыва желудочных заболеваний, и вот тут популярность Изи – единственного обладателя и хранителя бумажных богатств в стране, где не то что лопуха, пучка травы не отыщешь, – тут уж популярность Изи достигла наивозможнейшего предела.
Не прошло и двух недель, как Андрей с некоторой даже ревностью обнаружил, что Изю любят. Все. Даже солдаты, что было совершенно уже невероятно. Во время привалов они толклись около него и раскрывши рты слушали его трепотню. Они по собственному почину и с удовольствием перетаскивали с места на место его железные ящики с документацией. Они жаловались ему и выпендривались перед ним, как школьники перед любимым учителем. Фогеля [сержант-немец] они ненавидели, полковника [британской армии] – трепетали, с научниками дрались, а с Изей – смеялись. Не над ним уже – с ним!
"Вы знаете, Кацман, – сказал однажды полковник. – Я никогда не понимал, зачем в армии нужны комиссары. У меня никогда не было комиссара, но вас бы я, пожалуй, взял..."
К этой картине нужно добавить, я думаю, еще и романтику, и пост-романтическую усмешку. Несколькими страницами раньше возникает без всякой ссылки "оружие комиссаров в пыльных шлемах". Роман писался в начале 70-х, редактировался в середине 80-х. Значит, строчка из "Сентиментального марша" ("Надежда я", 1957 г.) Окуджавы уже через десять с небольшим лет вошла в идиоматический обиход, потеряв при этом чисто романтическое наполнение оригинального текста.
В этом отрывке из фильма Хуциева "Застава Ильича" (1965 г.) Окуджава поет про комиссаров:
За идею спасибо Languagehat и участникам дискуссии на его блоге.
