Моэм и Шарден. Разгадка.

У.Сомерсет Моэм в 1933 г. с кувшином вина.
Портрет работы Дж.Келли.

В романе Сомерсета Моэма “Рождественские каникулы” (Christmas Holiday) два главных героя, англичанин Чарли и русская Лидия, обсуждают в Лувре натюрморт Жана-Симеона Шардена (1699-1779). Это ключевая сцена в книге. Чарли, считавший себя знатоком изящных искусств, вдруг открывает совершенно новое измерение в понимании живописи, до разговора с русской девушкой бывшее совершенно недоступным ему. Они меняются местами: бедная русская беженка в Париже вдруг оказывается наголову выше уверенного в себе обеспеченного англичанина.

Моэм выписал этот эпизод с любовью, с таким глубоким "чтением" живописи, которое, может, даже превосходит хорошо известный русскому читателю роман “Луна и грош”, написанный по мотивам биографии Гогена. Английский писатель словами бедной русской эмигрантки в Париже дает философскую интерпретацию простой на первый взгляд композиции из батона хлеба и бутыли с вином. (Полностью эпизод на русском и на английском в другой публикации "Тетрадок" здесь, там же линки к полным текстам романа на русском в переводе Р.Облонской и на английском). 

— Да, вы правы, написано прекрасно; написано с любовью и состраданием. Это не просто каравай хлеба и бутыль вина, это хлеб жизни и кровь Христова, но не укрытые от тех, кто томится голодом и жаждой, и скупо раздаваемые священниками по торжественным случаям. Это ежедневная пища страждущих. Эта картина такая скромная, безыскусственная, человечная, исполненная сочувствия. Это вино и хлеб бедняков, которым только и нужно, чтобы их оставили в покое, позволили свободно трудиться и есть свою простую пищу. Это крик презираемых и отверженных. Она говорит вам, что, как бы ни были грешны люди, в душе они добры. Этот хлеб и вино — символы радостей и горестей смиренных и кротких. Они не просят милости и любви вашей; они вам говорят, что они из той же плоти и крови, что и вы. Они говорят вам, что жизнь коротка и трудна, а в могиле холодно и одиноко. Это не просто хлеб и вино. Это тайна жребия человека на земле, его тоски по толике дружбы, толике любви, тайна его безропотной покорности, когда он видит, что даже и в этом ему отказано.

Голос Лидии дрожал, и вот по щекам покатились слезы. Она нетерпеливо смахнула их.

— И разве не чудо, что благодаря таким простым предметам, благодаря беспредельной чуткости истинного художника этот странный и милый старик, движимый своим отзывчивым сердцем, сотворил красоту, что надрывает душу? Словно почти невольно, сам того не сознавая, он старался показать, что из боли, отчаяния, жестокости, из всего рассеянного в мире зла человек может сотворить красоту — было бы только у него довольно любви, довольно сочувствия.

Я попытался было разыскать натюрморт, о котором рассказывает Моэм, но так и не смог. Поиск надолго забросил, но не забыл. 

Шарден, Les apprêts d'un déjeuner.
Похоже, но не то.

Некоторые из натюрмортов близки к описанному Моэмом, но не вполне совпадают. Есть праздничный, с бриошем вместо простого хлеба. Он в Лувре. Там еще в сладкий батон воткнута веточка fleur d’orange. Есть еще одна картина, только не в Лувре, а в музее Лилля. На ней кроме вина и хлеба еще тарелка с остатками бедняцкого обеда. Ни та, ни другая картина не подходят под то, о чем говорят герои книги — хлеб и вино как символ плоти и крови простого народа, “презренных и умаленных”. (Это скрытая цитата из Библии, книга Исаии, 53:3)

И вот, в очередной раз вспомнив про загадку шарденовского натюрморта, решил запустить ее в социальные сети. Без особой надежды, впрочем. И что же, картина нашлась! 

Сначала мой старый коллега-журналист Владимир Солнцев предположил, что речь идет о совершенно другой картине, не из французской коллекции в Лувре, а из Национальной галереи в Лондоне. Вот она во всем подходит, говорит. Посмотрел на нее, и замер в изумлении — все точь в точь! (Линк к картине на сайте National Gallery)

Чуть позже коллега-переводчик из Женевы Наталия Федорченко нашла окончательное и безоговорочное доказательство. Сам Моэм подтвердил. Федорченко нашла статью в журнале Life в декабре 1941 года (линк к скану статьи), в которой писатель признается, что ради сюжета перенес картину из Национальной галереи в Лувр. Называет это “авторской лицензией” — “novelist’s licence”. Вот что он пишет (перевод А.Аничкина/Тетрадки, английский текст смотрите в моем блоге Reading Art):

“Некоторое время назад я написал роман, в котором мне представился случай дать  возможность одному персонажу, русской беженке, поговорить об одной картине Шардена, — пишет Моэм. — Сама картина находится в Национальной галерее в Лондоне [...], но мне это не подходило и, воспользовавшись авторской лицензией, я придумал, что картина находится в Лувре”. (более полный отрывок, с повтором слов Лидии из романа в моем переводе в конце этой заметки)

Но это еще не все! После удачи меня ждало двойное разочарование. На сайте Национальной галереи говорится, что сейчас натюрморт деаттрибутирован и считается не шарденовским, а принадлежащим более позднему автору, подражателю XIX века. Видимо, когда Моэм писал свой роман, холст все еще считали произведением Шардена. Второе разочарование: картина защищена копирайтом Национальной галереи (тем, что называют “кровь и пот” — расходы на хранение, реставрацию, создание графических репродукций и т.п.). На мою просьбу о перепубликации этой (анонимной!) работы в блоге без оплаты галерея ответила отказом. 

Читайте также преквел к этой истории: 

"Ну конечно, она же русская,— сказал он себе.— Надо с этим считаться".

И все же, какой замечательный трюк старого мастера-писателя, одного из лучших толкователей живописи в литературе. 

Портрет Моэма (с графином вина на столе) в этой заметке принадлежит кисти его друга сэра Джерарда Келли (Gerard Kelly, википедия о нем), который написал по крайней мере восемь портретов писателя, а сам послужил прототипом героев в нескольких его романах. Портрет скопирован из Life. В журнале не указаны ни источник изображения, ни копирайт. Нигде больше в интернете я не смог найти эту картину. Здесь “Тетрадки” публикуют ее на основе fair use, но если кто знает, кому она принадлежит, прошу сообщить мне. 

Еще раз благодарю за помощь В.Солнцева и Н.Федорченко.

Отрывок из статьи Моэма в “Лайфе” “Paintings I have liked. A great novelist tells of his experiences with another art” (номер от 1 декабря 1941 г., перевод А.Аничкина):

“Я прохожу дальше, разыскивая моего любимого Шардена, зная, что не найду его, потому что он не в Лувре, а в Национальной галерее в Лондоне. На Шардена многие смотрят как на одного из второстепенных мастеров. Я так не думаю. Во-первых, он в высшей степени искусен. Его замечательный талант в умении передать на холсте игру света и оттенки цвета, и, поскольку ему это нравилось делать, он предпочитал писать натюрморты, которые сам мог организовать, как ему хотелось. Он был очень ровным художником, я не могу найти ни одной его картины, где бы он был хоть чуть ниже собственного высокого уровня.

Время от времени он писал жанровые сцены, женщин за домашней работой, потому что ему нужно было зарабатывать на пропитание, а натюрморты его, похоже, плохо покупались. Клиенты-современники хотели человеческого в картинах. Это странно, но они не видели, что значение его натюрмортов состоит не в одной изящной гармонии и изысканной тонкости, а именно в их человечности. Потому что особое достоинство Шардена в том и состоит, что он умел передать красоту пульсирующей жизни в скромных обыденных вещах, вроде горшков и сковородок. Невозможно поверить, что он их рисовал только ради декоративной аранжировки и тонкой гармонии цвета. Если бы дело было только в этом, вряд ли бы он смог писать их с такой нежной добротой. И невозможно не убедить себя, что эти предметы были для него символами страданий и бедствий, мужества и стойкости, доброты и честности простых людей.

Некоторое время назад я написал роман, в котором мне представился случай дать  возможность персонажу, русской беженке, поговорить об одной картине Шардена. Сама картина находится в Национальной галерее в Лондоне, о чем я только что сказал, но мне это не подходило и, воспользовавшись авторской лицензией, я придумал, что картина находится в Лувре. Я постарался найти наиболее подходящие слова, чтобы выразить те чувства, которые она у меня вызвала, и поскольку лучше я не смогу сказать о том глубоком значении, которое я вижу в Шардене, я просто повторю из здесь.

Искусство — это ключ к тайне бытия

Это маленький холст, на котором изображены буханка хлеба и бутыль с вином. И разве не прекрасно, говорит моя героиня, что такими простыми предметами этот художник, с его несравненной чуткостью, добротой сердца, — что этот смешной старикан смог создать нечто такое прекрасное, что просто сердце рвется? Будто он хотел, может, даже не сознавая этого, не понимая, что он делает, он хотел показать, что если бы только в нас было довольно любви, довольно сострадания, — то из боли и недоверия и недоброты, из всего мирового зла, мы могли бы создать прекрасное.

Это не просто буханка хлеба и бутыль вина; это хлеб жизни и кровь Христова, но не та, которой не хватает страждущим и жаждущим, та, что выдается священнослужителями по особо определенным случаям. Это каждодневная пища страдающих мужчин и женщин. Она скромна, естественна, приязненна, это хлеб и вино бедных, тех, кто не просит ничего, кроме того, чтобы их оставили в покое, дали работать и есть свою простую пищу на свободе. Это крик презренных и умаленных. Вам говорят: при всех грехах человеческих, люди добры сердцем. Этот хлеб и это вино, — это символы радостей и горестей смиренных и кротких. Они взывают к вашему милосердию и к вашей любви. Они говорят вам, что они той же плоти и крови, что и вы. Они говорят вам, жизнь коротка и тяжела, а могила холодна и одинока. Это не просто буханка хлеба и кувшин вина, — это тайна доли человека на этой земле, жажды его, чтобы досталось ему хоть немного дружбы и хоть немного любви, и его смиренная покорность тому, что даже этого не дано ему”.

В статье Моэма, как и в романе, скрыты отсылки к Библии. Он пишет о despised and rejected и затем о meek and lowly. Это из так называемой версии короля Якова, одного из красивейших переводов Библии на английский язык — King James' Bible.

Despised and rejected — это из книги Исаии 53:3. На английском: "He is despised and rejected of men; a man of sorrows, and acquainted with grief: and we hid as it were our faces from him; he was despised, and we esteemed him not." На русском: "Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его".

Meek and lowly — из Евангелия от Матфея, 11:29. На английском: "Take my yoke upon you, and learn of me; for I am meek and lowly in heart: and ye shall find rest unto your souls." На русском: "возьмите иго Мое на себя и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим".

"He was despised and rejected" из оратории Генделя "Мессия" — 

“Рождественские каникулы” (Christmas Holiday.)

или Как русская девушка научила англичанина читать живопись

Шарден. 

Les apprêts d'un déjeuner

Роман Сомерсета Моэма “Рождественские каникулы” (Christmas Holiday), наверное, менее известен русскоговорящим читателям, чем “Луна и грош” или его рассказы, по которым многие учили английский язык.

Между тем, это замечательная книга. И к тому же один из самых “русских” романов английского писателя. Может быть, более русский, чем “Записки Эшендена”. 

Моэм хорошо был знаком с русской литературой, спорил с творческим методом Чехова, написал блестящее эссе о Толстом, поставил “Войну и мир” первым номером в книге о десяти лучших романах всех времен и народов. Замечания о России и русских рассыпаны у него по многим произведениям. 

Но “Рождественские каникулы” — это особый случай. Его главная героиня — русская эмигрантка Лидия в Париже. Другой герой, Чарли, приезжает из Лондона на Рождество развеяться (события в романе происходят в 30-е годы ХХ века, роман опубликован в 1939 г.). Старый друг, ставший ярым коммунистом, знакомит его с русской девушкой. Развеяться с ней у Чарли получилось, только совсем не так, как он рассчитывал. Чарли оказывается вовлечен в историю, похожую на “Преступление и наказание” Достоевского. Собственно, Моэм и строит книгу на параллелях с Достоевским. Не только с "Преступлением", но еще и с "Бесами". А в основе сюжета — реальная история, писатель даже специально ездил во французскую Гвиану, чтобы повстречаться с прототипом своего “Раскольникова”.

В этой заметке расскажу об одном из эпизодов в романе. Чарли и Лидия приходят в Лувр. Он, как ему кажется, хорошо разбирается в живописи, знает всех выдающихся художников, стили и школы. Думает, вот сейчас покажу этой русской, что, где и как. Получается наоборот — она ему раскрывает секреты “чтения” живописи. На примере всего одного небольшого натюрморта Шардена.

Человека можно узнать по книгам, которые ему нравятся. Можно по музыке. А еще можно по картинам. Меня, например, разочаровывает, когда человек пробегает по залам галереи или музея и, все вроде бы осмотрев, начинает подгонять тебя, пошли мол. Однажды вдрызг рассорился с подругой из-за этого. Никак не хотела понять, зачем это я останавливаюсь подолгу у картины. Так потом и расстались.

или этот.  La Brioche.

И еще одно маленькое замечание, перед тем, как я вас оставлю наедине с текстом. Как-то разговорились со специалистом по советской визуальной культуре из английского университета. Говорили о символике и ассоциациях в знаменитом полотне “Письмо с фронта”. А потом англичанин, как-то смущаясь, говорит: “Знаете, это ужасно интересно, но сейчас не принято “вчитывать” идеи в искусство — it's not fashionable these days to ‘read in’ into art”. Когда слишком много "вписываешь" в картину, может потеряться ее простой изобразительный эффект — воздействие на эмоциональное, а не на рациональное.

Это верно, но верно и то, что кто-то должен суметь сказать, а чем, собственно, хороша картина помимо живописной техники. Или почему нехороша.

Натюрморт вверху (репродукция отсюда) больше подходит по тексту, но находится в музее изящных искусств Лилля. Второй натюрморт в Лувре (отсюда), но меньше подходит — на картине бриош (сдоба), а не простой хлеб бедняка. Стол, похоже, накрыт по праздничному случаю — сладости и в бриош воткнут апельсиновый цвет.

Поразительную разгадку тайны шарденовского натюрморта читайте здесь, в заметке "Моэм и Шарден".  

Вот эта сцена. Перевод Р.Облонской (1993 г.), полный текст романа здесь. На английском (отсюда) сцена дальше.

“

— Ну ладно. Теперь ведите меня к картинам, которые нравятся вам.

Все вышло наоборот. Не он, как предполагал Чарли, просвещает ее, рассказывает о картинах так, что привлекает ее интерес к великим полотнам, которые всегда любил, но она его ведет. Прекрасно. Он вполне готов отдаться на ее волю и посмотреть, что из этого получится.

"Ну конечно, она же русская,— сказал он себе.— Надо с этим считаться".

Они шли и шли мимо множества полотен, из залы в залу — Лидия не без труда отыскивала дорогу, но наконец она остановила Чарли перед небольшим полотном, которое легко можно было бы не заметить, если не ищешь именно его.

— Шарден, — сказал Чарли.— Да, я его видел.

— Но вы когда-нибудь присматривались к нему?

— А как же. Шарден в своем роде совсем не плохой художник. Мама очень его ценит. Мне и самому в общем-то нравятся его натюрморты.

— И ничего другого вы в этом не видите? Я просто в отчаянии.

— В отчаянии? — удивленно воскликнул Чарли.— Из-за каравая хлеба с бутылью вина? Хотя, конечно, прекрасно написано.

— Да, вы правы, написано прекрасно; написано с любовью и состраданием. Это не просто каравай хлеба и бутыль вина, это хлеб жизни и кровь Христова, но не укрытые от тех, кто томится голодом и жаждой, и скупо раздаваемые священниками по торжественным случаям. Это ежедневная пища страждущих. Эта картина такая скромная, безыскусственная, человечная, исполненная сочувствия. Это вино и хлеб бедняков, которым только и нужно, чтобы их оставили в покое, позволили свободно трудиться и есть свою простую пищу. Это крик презираемых и отверженных. Она говорит вам, что, как бы ни были грешны люди, в душе они добры. Этот хлеб и вино — символы радостей и горестей смиренных и кротких. Они не просят милости и любви вашей; они вам говорят, что они из той же плоти и крови, что и вы. Они говорят вам, что жизнь коротка и трудна, а в могиле холодно и одиноко. Это не просто хлеб и вино. Это тайна жребия человека на земле, его тоски по толике дружбы, толике любви, тайна его безропотной покорности, когда он видит, что даже и в этом ему отказано.

Голос Лидии дрожал, и вот по щекам покатились слезы. Она нетерпеливо смахнула их.

— И разве не чудо, что благодаря таким простым предметам, благодаря беспредельной чуткости истинного художника этот странный и милый старик, движимый своим отзывчивым сердцем, сотворил красоту, что надрывает душу? Словно почти невольно, сам того не сознавая, он старался показать, что из боли, отчаяния, жестокости, из всего рассеянного в мире зла человек может сотворить красоту — было бы только у него довольно любви, довольно сочувствия.

Лидия умолкла и долго стояла, глядя на маленькое полотно. Смотрел и Чарли, но с недоумением. Да, натюрморт очень хорош; прежде Чарли удостаивал его лишь мимолетного взгляда и порадовался, что Лидия привлекла к картине его внимание, она и вправду на свой лад довольно трогательна, но прежде он, разумеется, не видел в ней всего того, что видит Лидия. Странная она, неуравновешенная! И как неловко, что она плачет прямо здесь в галерее, у всех на виду; с этими русскими и правда попадаешь в преглупое положение; но кто бы мог подумать, что картина способна на кого-то так подействовать? Ему вспомнился рассказ матери о друге ее отца, студенте, который, впервые увидев "Одалиску" Энгра, потерял сознание, но то было давным-давно, в девятнадцатом веке, тогда люди были так романтичны, так чувствительны. Лидия повернулась к нему, на губах ее сияла улыбка. Поразительно, как внезапны у нее переходы от слез к смеху.

— Теперь пойдем? —предложила она.

— А другие картины вы смотреть не хотите?

— Зачем? Одну картину я посмотрела. Мне спокойно и отрадно. Чего ради смотреть что-то еще?

— Ну хорошо.

Престранно таким вот образом посещать картинную галерею. 

“

Эта же сцена на английском (полный текст романа есть здесь):

“

"All right. You take me and show me the pictures you like." 

The position was reversed. It was not he, as he had expected, who was leading the way and with such information as would add interest to the respective canvases, sympathetically drawing her attention to the great masterpieces he had always cared for; but it was she who was conducting him. Very well. He was quite ready to put himself in her hands and see what it was all about. 

"Of course," he said to himself, "she's Russian. One has to make allowances for that." 

They trudged past acres of canvas, through one room after another, for Lydia had some difficulty in finding her way; but finally she stopped him in front of a small picture that you might easily have missed if you had not been looking for it. 

"Chardin," he said. "Yes, I've seen that before." 

"But have you ever looked at it?" 

"Oh, yes. Chardin wasn't half a bad painter in his way. My mother thinks a lot of him. I've always rather liked his still lifes myself." 

"Is that all it means to you? It breaks my heart." 

"That?" cried Charley with astonishment. "A loaf of bread and a flagon of wine? Of course it's very well painted." 

"Yes, you're right; it's very well painted; it's painted with pity and love. It's not only a loaf of bread and a flagon of wine; it's the bread of life and the blood of Christ, but not held back from those who starve and thirst for them and doled out by priests on stated occasions; it's the daily fare of suffering men and women. It's so humble, so natural, so friendly; it's the bread and wine of the poor who ask no more than that they should be left in peace, allowed to work and eat their simple food in freedom. It's the cry of the despised and rejected. It tells you that whatever their sins men at heart are good. That loaf of bread and that flagon of wine are symbols of the joys and sorrows of the meek and lowly. They ask for your mercy and your affection; they tell you that they're of the same flesh and blood as you. They tell you that life is short and hard and the grave is cold and lonely. It's not only a loaf of bread and a flagon of wine; it's the mystery of man's lot on earth, his craving for a little friendship and a little love, the humility of his resignation when he sees that even they must be denied him." 

Lydia's voice was tremulous and now the tears flowed from her eyes. She brushed them away impatiently. 

"And isn't it wonderful that with those simple objects, with his painter's exquisite sensibility, moved by the charity in his heart, that funny, dear old man should have made something so beautiful that it breaks you? It was as though, unconsciously perhaps, hardly knowing what he was doing, he wanted to show you that if you only have enough love, if you only have enough sympathy, out of pain and distress and unkindness, out of all the evil of the world, you can create beauty." 

She was silent and for long stood looking at the little picture. Charley looked at it too, but with perplexity. It was a very good picture; he hadn't really given it more than a glance before, and he was glad Lydia had drawn his attention to it; in some odd way it was rather moving; but of course he could never have seen in it all she saw. Strange, unstable woman! It was rather embarrassing that she should cry in a public gallery; they did put you in an awkward position, these Russians; but who would have thought a picture could affect anyone like that? He remembered his mother's story of how a student friend of his grandfather's had fainted when he first saw the Odalisque of Ingres; but that was away back in the nineteenth century, they were very romantic and emotional in those days. Lydia turned to him with a sunny smile on her lips. It disconcerted him to see with what suddenness she could go from tears to laughter. 

"Shall we go now?" she said. 

"But don't you want to see any more pictures?" 

"Why? I've seen one. I feel happy and peaceful. What could I get if I saw another?" 

"Oh, all right." 

It seemed a very odd way of doing a picture gallery.

“

В конце года многие пишут о лучших прочитанных книгах. Записываю Christmas Holiday.  Тем, кто еще не купил новогоднюю книжку в подарок, рекомендую эту вещь Моэма.