Пингвины Бунина и Горького.

(как писатели пиявят друг друга)

Пингвинята отбиваются
от нападения Буревестника.
Скриншот из фильма BBC, 
см. в конце заметки

Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!

Это у Горького. А у Бунина есть рассказ "Пингвины". (текст.) Начинается ночью в Ялте, где писателю хочется выпить, но нигде ни огонька. Есть один кавказец Давыдка. Бунин идет к нему, спрашивает, где свет? Оказывается, свет только на маяке! Бунин идет к маяку — и оказывается в Поти, в Грузии. А вокруг одинокого светоча эпохи над пропастью кружатся и клюют друг друга чайки и пингвины. (Рассказ 1929 г.)

Бунин явно язвит, иронизирует над образами горьковской "Песни о Буревестнике" (1901). К тому времени Горький сам стал "Буревестником революции". До революции они с Буниным были друзьями, их Чехов лично познакомил на набережной Ялты, недалеко от дамы с собачкой. Бунины бывали много раз у Горького на Капри, но это до революции, а после 17-го года только обменивались заочными тычками.

Прочитал и откомментировал новый перевод "Penguins" на английский by Stephen Dodson. (Читайте в блоге Languagehat здесь) А доктор Гугль тут же контекстно предложил сюжет David Attenborough, BBC Earth, как юные пингвины смело отбиваются от нападения кровожадного буревестника (Petrel). 

Никто не прячет робко тело жирное в утесах. Там пингвинятам еще на помощь приходит активистка из комитета пингвиньих матерей. Причем мама другой этнической принадлежности! 

И буревестник бежит ни с чем.

Про пингвинов первый сюжет в видео —

©А.Аничкин/Тетрадки. 

Подписывайтесь на наше издание — достаточно вписать адрес мейла в окошке подписки наверху страницы слева.

Приглашаем поддержать "Тетрадки" материально через PayPal (см.кнопку вверху справа). Всего сто рублей/1 евро/30 гривен серьезно помогут продолжать выпуск "Тетрадок"!

Чехов и Толстой. Розовое и зеленое.

Розовый павлин с зеленым хвостом.
Картина Натальи Гончаровой, 1910,
х/м, 129х144, ГТГ

Нередко Чехов заочно, через свои произведения, спорил с современниками-писателями. Можно сказать, шпильки вставлял.

Вот Горькому. В “Доме с мезонином” Художник горестно размышляет:

“Обыкновенно я сидел на нижней ступени террасы; меня томило недовольство собой, было жаль своей жизни, которая протекала так быстро и неинтересно, и я всё думал о том, как хорошо было бы вырвать из своей груди сердце, которое стало у меня таким тяжелым”.

Это про “Горящее сердце” Данко:

“И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из неё своё сердце и высоко поднял его над головой. Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещённый этим факелом великой любви к людям,..” 

Недавно перечитывал “Смерть Ивана Ильича” и одновременно “Скучную историю” — Чехов прямо отвечает Толстому, бросает ему художественный вызов.

В “Смерти Ивана Ильича” есть еще одна деталь, которую запомнил Чехов и потом страшно отомстил Льву Николаевичу.

Иван Ильич получил повышение и на новое жалование сам обставил просторную квартиру, выбрал мебель и обивку. Даже со стремянки упал, устраивая гардины. С этого случая началась его болезнь: 

«Петр Иванович вздохнул еще глубже и печальнее, и Прасковья Федоровна благодарно пожала ему руку. Войдя в ее обитую розовым кретоном гостиную с пасмурной лампой, они сели у стола: она на диван, а Петр Иванович на расстроившийся пружинами и неправильно подававшийся под его сиденьем низенький пуф. Прасковья Федоровна хотела предупредить его, чтобы он сел на другой стул, но нашла это предупреждение не соответствующим своему положению и раздумала. Садясь на этот пуф, Петр Иванович вспомнил, как Иван Ильич устраивал эту гостиную и советовался с ним об этом самом розовом с зелеными листьями кретоне.»   

Розовое с зеленым? Что-то знакомое! Ага, вот она, страшная месть Чехова, “Три сестры”:

«Наталия Ивановна входит; она в розовом платье, с зеленым поясом.

Наташа. Там уже завтракать садятся... Я опоздала... (Мельком глядится в зеркало, поправляется.) Кажется, причесана ничего себе... (Увидев Ирину.) Милая Ирина Сергеевна, поздравляю вас! (Целует крепко и продолжительно.) У вас много гостей, мне, право, совестно... Здравствуйте, барон!

Ольга (входя в гостиную). Ну, вот и Наталия Ивановна. Здравствуйте, моя милая!

Целуются.

Наташа. С именинницей. У вас такое большое общество, я смущена ужасно...

Ольга. Полно, у нас всё свои. (Вполголоса испуганно.) На вас зеленый пояс! Милая, это не хорошо!

Наташа. Разве есть примета?

Ольга. Нет, просто не идет... и как-то странно...

Наташа (плачущим голосом). Да? Но ведь это не зеленый, а скорее матовый. (Идет за Ольгой в залу.)»

©А.Аничкин/Тетрадки. 
Подписывайтесь на наше издание — достаточно вписать адрес мейла в окошке подписки наверху страницы справа. 
Приглашаем поддержать "Тетрадки" материально через PayPal (см.кнопку вверху справа). Всего сто рублей/1,5 евро/50 гривен серьезно помогут продолжать выпуск "Тетрадок"!

Сколько человеку работать нужно?

(быль)

Чехов и Толстой в Крыму.

Лев Толстой как-то написал небольшую притчу “Сколько человеку земли нужно?” Выяснил, что нужно столько, сколько на могилу хватит.

Граф Толстой к вопросу о смерти серьезно относился. Других таких писателей-мыслителей, может, и не было.

А еще про него один близкий сотрудник написал книгу, популярную вначале прошлого века, “Как живет и работает граф Толстой”. Из нее следует, что великий писатель, написавший 90 томов произведений, работал от завтрака до двух часов дня. То есть часа четыре, может, шесть. 

Я это поддерживаю. Больше четырех часов в день человек просто не в состоянии продуктивно работать. Остальное уходит на чаевничанье, сплетничанье, хождение по собесам и тому подобное. 

Не верите?

Вот монолог “носителя прогрессивных идей”, Художника, из лучшего, может быть, рассказа Антона Павловича “Дом с мезонином”. В школе нас учили, что он — интеллигент, предтеча, несостоявшийся революционер, которого Чехов предвидел, но так и не смог описать. Описал Горький. Еще учили, что он любил Мисюсь, но не смог отстоять свою любовь. На самом деле он любил вовсе не Мисюсь, а Лидию, ее старшую сестру. Просто в силу буржуазной ограниченности кругозора взглядов не смог в себе рассмотреть эту настоящую, глубокую любовь. 

Вот что говорит художник, в споре с Лидией:

— Да. Возьмите на себя долю их труда. Если бы все мы, городские и деревенские жители, все без исключения, согласились поделить между собою труд, который затрачивается вообще человечеством на удовлетворение физических потребностей, то на каждого из нас, быть может, пришлось бы не более двух-трех часов в день. Представьте, что все мы, богатые и бедные, работаем только три часа в день, а остальное время у нас свободно. Представьте еще, что мы, чтобы еще менее зависеть от своего тела и менее трудиться, изобретаем машины, заменяющие труд, мы стараемся сократить число наших потребностей до минимума. Мы закаляем себя, наших детей, чтобы они не боялись голода, холода и мы не дрожали бы постоянно за их здоровье, как дрожат Анна, Мавра и Пелагея. Представьте, что мы не лечимся, не держим аптек, табачных фабрик, винокуренных заводов, — сколько свободного времени у нас остается в конце концов! Все мы сообща отдаем этот досуг наукам и искусствам. Как иногда мужики миром починяют дорогу, так и все мы сообща, миром, искали бы правды и смысла жизни, и — я уверен в этом — правда была бы открыта очень скоро, человек избавился бы от этого постоянного мучительного, угнетающего страха смерти, и даже от самой смерти.

Обратите внимание: три часа в день достаточно для продуктивной работы. Остальное должно быть отдано творческому поиску. Креаклизмам всяким. 

А вы говорите, не люблю Чехова, Толстого, старомодничество! Глубже нужно вчитываться, господа.

Лев Толстой и русофобы.

— Ты вообще против всего русского!

— Вообще-то я всю жизнь работаю в Институте русского языка.

— И что?

— Ну русский язык он же русский...

— Это другое!

Толстой и Горький.

Это диалог, записанный лингвистом Ириной Левонтиной на фейсбуке (ее страница здесь). Что называется, "срезал!" Или "срезала", уж не знаю, кто там был.

"Это другое" мне сразу напомнило что-то до боли близкое. Но не сразу вспомнил, что. Потом всплыло. "Это другое" — это же цитата из Льва Толстого. Точнее атрибутированная цитата, то есть может, было, может, нет. В пересказе. Максим Горький провел с Толстым полгода в Крыму, тогда еще части Российской империи. Потом по своим отрывочным записям написал замечательный очерк "Лев Толстой". 

Замечательный тем еще, что из него хорошо видно — Горький тогда уже чувствовал, сколько олухов позже будут отрицать и ниспровергать Льва Николаевича в России. И до исторического материализма, и в советской, и в нынешней. Отсюда же и приписанная Ленину фраза "какая глыба, какой матерый человечище". Это в ответ на "зеркало революции". "Зеркало" писалось с нелеповатой насмешкой горькою обманутого сына, а Алексей Максимович поправил: зеркало-зеркалом, а все-таки "в Европе некого поставить рядом с ним". И освятил именем вождя.  

В очерке "Лев Толстой" фраза "это другое" возникает в беседах Горького с Толстым по крайней мере три раза. После разговора о Флеровском Горький поясняет: 

Если он не хотел отвечать, то всегда говорил: «Это другое». 

Вот и ключ. А вы говорите, русофобия. Русофобия — в головах.