Любовь к отеческим местам. Два кладбища Пушкина.

Пушкинистика в "Тетрадках".

 (сочинение)

Мне как-то друзья привезли из Москвы в подарок бутылку водки. Что еще русский русскому за границей может привезти?

Водку мы, конечно, выпили, а пока сидели, я все разглядывал дорогую, подарочную бутылку со знаменитой пушкинской цитатой: "Два чувства дивно близки нам, в них обретает сердце пищу: любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим..."

Последнее слово все помнят? Быстро?

Правильно — гробам.

И пепелище, и гробы неприятно звучат, о невечном напоминают. Как случилось, что пепелище — пожарище, разорение, покрытая пеплом (радиоактивным?) пустыня — стало для нас метафорой для родного дома, очага? Что, ничего живаго не вспомнить? Нет, правда, в памяти-то — попробуйте сами — остается живое, яркое, теплое, трепетное, а не мертвое, серое, холодное, неподвижное. Не гробы, а застолье, улыбки милых, смех, перезвон голосов; радостные шутки, а не слезы.

Нет-нет, гробы мы тоже помним. Но — не так.

Не верите? А вот водочные люди в Москве почувствовали эту неловкость. Да-да! Взяли и изменили классическую цитату, давно вошедшую в словари. На бутылке написали:

Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим местам.

Местам, а не гробам! Классиков править, конечно, неприлично. Но оскорбленные чувства винозаводчиков понять можно.

Стихотворение Пушкин писал в Болдино, в 1830-м году. Не закончил — в стихотворении есть еще вторая строфа:

Животворящая святыня!

Земля была б без них мертва, 

Как [пропущено] пустыня

И как алтарь без божества.

При жизни Пушкина это сочинение не публиковалось. Очевидно, он и сам не считал его готовым к публикации. В самом деле, если два чувства, то какое из них "животворящая святыня"? Почему земля "без них" была бы мертва? Без пепелища и без гробов?

Патриотической речевкой "черновой набросок" (он так и помечается в собраниях Пушкина) стал после появления в печати уже в 1855-м году. В том самом, когда Российская империя терпела позорное поражение под Севастополем, но в стране царил подъём, гордость за героизм защитников осажденного города. Толстой в "Севастопольских рассказах" обратил крах власти, командования ("было гладко на бумаге, да забыли про овраги") в победу народного духа. Пушкина не было, чтобы возражать или поправлять что-то, а пепелища и гробы вписались в этот пейзаж, и так и остались в нем до наших дней.

Это еще не все. Болдинская осень — символ творческой энергии, неожиданного прилива сил. Есть еще один период в творчестве Пушкина, когда он пережил нечто похожее. Не в Болдино, в Петербурге на Каменном острове. Так называемый "каменноостровский цикл" 1836 года — это настоящий зрелый Пушкин, его завещание. В этом цикле и "Памятник", входящий в школьные программы, а еще другое, менее известное стихотворение без названия — "Когда за городом, задумчив, я брожу".  "Памятник" написан 21 августа, а перед этим 14 августа Пушкин пишет "Когда за городом". 

В более полных собраниях Пушкина они вместе, следуют одно за другим. Стихотворение о двух кладбищах, городском и сельском, не только близко "Памятнику" по прощальной тональности. Оно еще поразительно напоминает о "двух чувствах", наскоро, зарисовочно записанных для себя в Болдине. Только и раздумья, и выводы, и композиция — завершены. И получилось совсем другое. Сначала в семнадцати строчках Пушкин пишет о том, что ему не нравится: решетки, столбики, нарядные гробницы, дешевого резца нелепые затеи, над ними надписи и в прозе и в стихах. Поэт, насмотревшись на это, вздыхает:

Такие смутные мне мысли всё наводит,

Что злое на меня уныние находит.

Хоть плюнуть да бежать...

И дальше идут двенадцать строчек о том, "как же любо мне" другое, сельское кладбище родовое, простое, где "неукрашенным могилам есть простор". Вместо "праздных урн и мелких пирамид" там "стоит широко дуб над важными гробами, колеблясь и шумя..." Тот же, народный, что и у лукоморья.

Да, а красивую бутылку я не стал хранить, бросил вместе с другими стеклянными отходами в отдельный бак для пустой тары, на переработку.

Полностью см. в "Полном собрании сочинений в десяти томах" А.С.Пушкина, том третий, "Два чувства" стр. 203 и "Когда за городом" стр.338 ("Наука", Ленинградское отделение, Л., 1977). "Когда за городом" полностью:

Когда за городом, задумчив, я брожу
И на публичное кладбище захожу,
Решетки, столбики, нарядные гробницы,
Под коими гниют все мертвецы столицы,
В болоте коё-как стесненные рядком,
Как гости жадные за нищенским столом,
Купцов, чиновников усопших мавзолеи,
Дешевого резца нелепые затеи,
Над ними надписи и в прозе и в стихах
О добродетелях, о службе и чинах;
По старом рогаче вдовицы плач амурный;
Ворами со столбов отвинченные урны,
Могилы склизкие, которы также тут,
Зеваючи, жильцов к себе на утро ждут, —
Такие смутные мне мысли все наводит,
Что злое на меня уныние находит.
Хоть плюнуть да бежать...
                                           Но как же любо мне
Осеннею порой, в вечерней тишине,
В деревне посещать кладбище родовое,
Где дремлют мертвые в торжественном покое.
Там неукрашенным могилам есть простор;
К ним ночью темною не лезет бледный вор;
Близ камней вековых, покрытых желтым мохом,
Проходит селянин с молитвой и со вздохом;

На место праздных урн и мелких пирамид,
Безносых гениев, растрепанных харит
Стоит широко дуб над важными гробами,
Колеблясь и шумя...

Я буду деревом. Ирина Савватеева.

Ирина Савватеева.

Я буду деревом.
Когда-то... Потом...
На радостной земле...
И в час назначенный, к закату,
Я появлюсь в прохладной мгле.
Я выйду тонкой и несмелой,
Едва заметной, но живой.
Почти беспомощной, незрелой,
Боясь услышать голос свой.
Но поутру, когда на небе
Взметнется огненно-светло,
Когда весь мир, ликуя в неге,
Восславит радость и тепло,
Я буду знать: мой путь — назначен!
На Солнце! К Солнцу! Вслед за ним!
И я пойду. И стану зрячей.
Я этот путь приму своим.
И только — вверх. Вперед и выше.
И только — так. Назло ветрам.
Пусть треплют! Пусть срывают листья!
Пусть гнут и воют. Не отдам
Свой выбор: ветви — только к солнцу!
Корнями — жестко, вглубь земли!
И эти громы и накаты,
И грозы с бурями — мои!
Я буду верить: тучи — схлынут,
Издохнет ветер, сгинет мрак,
И солнца луч в безбрежной сини
Блеснет. И это будет — знак!
И птицы трелями и счастьем
Зальются в кроне у меня,
И листья с гомоном и страстью
Восславят хором радость дня!
И будет голос мой — прекрасен.
И буду сильной — как скала.
И каждый день мой — не напрасен.
Я буду деревом. Тогда.

(перепубликуется с разрешения автора, опубликовано 3 декабря 2015 г. на странице И.Савватеевой в Facebook)

Экологический буддизм этого стихотворения не случаен. Ирина Савватеева в ее нынешнем воплощении — известный садовод, соруководитель паркового хозяйства "Питомник Савватеевых" (страница в FB). Хотя всей пишущей братии, как и сестрии, она хорошо известна как блестящий журналист старой "Комсомолки" и "Известий".

В "Известиях" мы с Савватеевой вместе работали в экономическом отделе. Материалы Ирины, или заметки, как мы тогда говорили, хотя "заметка" могла быть и во всю полосу, отличала ясность изложения самых сложных социально-экономических вопросов и еще подкупающе легкий, звонкий стиль. На планерке спрашивали, есть Савватеева? Если материал был — на ура шел в номер.

Свой голос у Савватеевой и в стихах.

Можно было бы написать сочинение на тему "образ дерева в русской поэзии" (например, Лермонтов про сосну — на севере диком стоит одиноко), но сейчас только об одном этом. У этого стихотворения, помимо народной тотемности, экобуддистского перевоплощения и ласкового гелиотропизма профессионального садовника, есть еще один, загадочный план.

"Я буду деревом" звучит одически. "И будет голос мой — прекрасен", это могло бы быть и в любом из известных Exegi monumentum.  Сравните, например, с мраморной строкой "И долго буду тем любезен я народу".

Оригинальна и конструкция стиха. Савватеева нестандартно разбивает строчки.  В конце каждой — музыкальные синкопы, дающие эмоциональные акценты (ликуя в неге, трелями и счастьем). Стандартная цезура где-то посередине строки дает ритмический динг-донг, как колокольчик, а спрятанная внутри строк рифма (когда-то - закату или пойду - приму) — ключ к логике всей композиции.

Можно было бы разбить на строчки и по-другому, но как автор решил, так и будет, так и остаётся — голос мой прекрасен.

А что еще спрятано? Дерево, от нежного беззащитного ростка до могучей ветвистой матери-кроны, — это понятно. Почему что-то еще слышится в гомоне и трелях? И что?

Еще — мятежность. Сравните: "И солнца луч в безбрежной сини" с вот этим: "Над ним луч солнца золотой." Или вот это, здесь уже не одна мятежность, еще и маршевая поступь: "И только — вверх. Вперед и выше". Не узнаете? Так это вот что: "Всё выше, выше и выше стремим мы полёт наших птиц" (Хайт-Герман). Савватееву, как и меня, с "Маршем авиаторов" связывают давние теплые воспоминания — близкие работали в академии Жуковского, тогда помещавшейся в Петровском замке на Ленинградском проспекте.

Я буду деревом. Когда-то. Можно подумать, даже упрек бросить: как-то это грустно. О смерти что ли? И потом, если к солнцу, назло ветрам, то почему не сейчас-то, не сегодня? Так в этом и есть разгадка второго, тайного смысла предметов. Грустно подумать можно было бы, если бы не жизнеутверждающая звонкость. Пусть гнут и воют. Не отдам свой выбор: ветви — только к солнцу! Корнями — жестко вглубь земли.

Это уже не буддистское ожидание будущего просветления-сатори. Это про меня, про нас сегодняшних. А завтра, завтра что ж — мы все будем деревьями. Тогда.

В жизни, как известно,  среди прочего нужно обязательно посадить дерево. А если это целый питомник, тогда... Тогда просто можно снять шляпу.