Юрий Трифонов.

Дом на набережной, фантом одноименного романа.

На ленте фейсбушных друзей увидел: 28 августа - день рождения Юрия Трифонова (1925-1981).

В "Тетрадках" несколько раз упоминал о нем, но сейчас посмотрел — специально как-то ни разу не писал.

А между тем я его считаю крупнейшим писателем советского периода. Первым, другого такого не было.

Не только за потрясающую своей моральной силой энциклопедию советской жизни – "Дом на набережной", но больше за "городские" или "московские" повести, особенно "Обмен". Такого острого, бескомпромиссного художественного зрения, как у Трифонова, ни у кого, ни до, ни после не было. Ну разве что у Гроссмана. Но Трифонов – точнее, резче до боли.

Галина Белая, читавшая нам в университете русскую литературу советского периода, говорила: "у него просто рентгеновское зрение". Ключевые, пронзающие слова он выделял разрядкой, чуть старомодно — до необычного. А его разбор, деконструкция морального состояния позднесоветского человека, его поведения, системы ценностей, сразу делал блеклыми, просто картонными персонажи превозносимых тогда носителей общечеловеческих ценностей в произведениях прозы "деревенской".

Когда он умер, я работал в Лондоне. Прочитал в "Русской мысли": "Он никогда не плыл против течения, он стоял против течения". Тогда показалось выспренной глупостью, а сейчас думаю – точно.

Кому сейчас, в третьепутинской пыли, не хватает ориентиров, кто в ужасе клацает "что же с нами, люди", перечитайте, чтобы освежиться, "Обмен", "Долгое прощание" и другие повести московского цикла. Лучшее причастие, успокоитесь.

Один коллега-литератор мне как-то заметил, обсуждая знакомого: "Но ведь он не может быть плохим человеком – он любит Трифонова!" Героиня недавно опубликованного русского триллера "Жена нелегала" всегда держит где-то рядом его книги. Если что не так, в жизни проблемы или с мужем нелады, берет книгу Юрия Валентиновича и, раскрывая на любой странице, начинает читать, с любого места. Как библию.

Я тоже так. И вам советую.

Спасибо за идею Сергею Сергееву.

Предыдущие публикации "Тетрадок" с упоминанием писателя смотрите по этикетке Юрий Трифонов.

Фото: A.Savin/Wikimedia.

Роман Андрея Остальского "Жена нелегала" на Озоне здесь.

  

Польская интрига (после футбольного матча в Варшаве).

В Варшаве произошли столкновения между российскими и польскими футбольными болельщиками, есть раненые и арестованные. Футбольный матч на Евро-2012 закончился вничью 1:1. 

Мицкевич и Пушкин у Волконской

Писатель Юрий Трифонов как-то был в Польше. Его журналисты спросили: "А какое влияние оказала на Вас польская литература?"

Трифонов испугался, про себя сразу сначала ответил: "Да никакого". Как же быть? Всё-таки в гостях, нельзя обижать. А потом стал думать и вдруг вспомнил, как зачитывался историческими романами Генрика Сенкевича, всерьез, запоем. И чем больше вспоминал, тем больше понимал: да, оказала, и еще какое!

То же, наверное, могло бы случиться со многими из нас. Что Польша? А если серьезно вспоминать, не только Сусанина, "белопанов" и Катынь, а что сближало, то всего и не перечислишь – и в политике ("Солидарность"), и в культуре. И журналы польские читали. И пластинки привозили из Польши. Вспомните одну Эву Демарчик. Или недавний случай как в Большом Пендерецкого за Чурова признали? И фильмами засматривались, не только Вайды, Занусси и Кеслёвского на современные сюжеты, но и историческими, "Фараоном" Кавалеровича, например. А Барбара Брыльска в "Иронии"? А сколько наших девушек по польским выкройкам одевались?

Константин Эггерт написал в "Коммерсанте" очень точный комментарий. Вот отрывок: 

"... психологически главным для игроков обеих команд было, на самом деле, ни в коем случае не проиграть. Эта цель достигнута. Теперь можно спокойно посмотреть друг другу в глаза и лишний раз убедиться в том, что мы знаем и так, но иногда боимся сами себе в этом признаться: нечто героическое в национальных характерах россиян и поляков было, есть и будет. Невзирая на взаимные колкости, мы втайне уважаем друг друга именно за героизм, за способность броситься с пикой на танк и грудью на амбразуру дота. А еще мы знаем, что даже в трагические годы Второй мировой все же успели побывать союзниками; и что фильмы Анджея Вайды и его тезки Андрея Тарковского мы смотрим, не заглядывая в паспорт соседа; и что водкой по-настоящему может называться только тот напиток, который производится в Польше или в России. ...Кликуши и псевдопатриоты, правда, никуда не денутся, ничего с этим не поделаешь. Впрочем, перед самой игрой я позвонил своему польскому родственнику в Варшаву, чтобы распросить о стычках фанатов, и в ответ услышал: "Константы, не обращай внимание! Это наши дураки дрались с вашими. Давай-ка лучше смотреть футбол".

Это из стихотворения Юлиана Тувима "Томашув":

Наш давний спор незавершенный

Должны мы кончить, дорогие.

За круглым тем столом доныне

Сидим без жеста и без слова.

Кто расколдует нас? Кто вырвет

Из рук беспамятства былого?

Картина передвижника Г.Г.Мясоедова 1907 г. "В салоне Зинаиды Волконской". Мицкевич читает справа, Пушкин привстал на своем месте в центре. Иллюстрация отсюда.

Польское прости: Имя твое

Наш давний спор незавершенный
Должны мы кончить, дорогие.
За круглым тем столом доныне
Сидим без жеста и без слова.
Кто расколдует нас? Кто вырвет
Из рук беспамятства былого?

("Томашув",  Юлиан Тувим) 

Мне хотелось сказать братьям полякам что-то теплое, от души, от боли - так, чтобы поняли: мы по-настоящему сопереживаем. Не должно было этого случиться, не должен был президент и все, кто был с ним, погибнуть в день большого примирения. Но что сказать? Какие слова? (фото с официального сайта президента Польши.)

Лех Качиньский

Юрия Трифонова, одного из лучших русских писателей ХХ века, в Польше спросили как-то: "А какое влияние оказала на Вас польская литература?" Трифонов испугался, про себя ответил: "Да никакого". Как же быть? Всё-таки в гостях, нельзя обижать. А потом стал думать и вдруг вспомнил, как зачитывался историческими романами Генрика Сенкевича, всерьез, запоем. И чем больше вспоминал, тем больше понимал: да, оказала, и еще какое!

Я мало читал Сенкевича, но меня перепахала замечательная польская поэзия - Адам Мицкевич, Юлиан Тувим. И еще, как ни странно, переводы русских поэтов на польский. Я бы, наверное, не любил и не понимал Цветаеву, если бы не услышал ее однажды в польском переводе.

А открывала нам замечательную музыку польской речи Эва Демарчик, страстная, плачущая певица-чтица. Мы тогда в конце 60-х - в 70-х заслушивались ею - и бежали искать стихи, которые она пела.

Вот, любимое - "Томашув" Юлиана Тувима. (полностью можно посмотреть на сайте Надежды Далецкой)

"А может, нам с тобой в Томашув
сбежать хоть на день, мой любимый?
А ты молчишь, не отвечаешь,
И виноград ты ешь зеленый".



а это Марина Цветаева памяти Блока - на польском (оба текста дальше, в конце этой заметки).



Марина Цветаева

Имя твое — птица в руке,
Имя твое — льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твое — пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.

Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В легком щелканье ночных копыт
Громкое имя твое гремит.
И назовет его нам в висок
Звонко щелкающий курок.

Имя твое — ах, нельзя! —
Имя твое — поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век.
Имя твое — поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток…
С именем твоим — сон глубок.

15 апреля 1916

и то же по-польски:

Imię twe — ptaszyna w ręku,
Imię twe — sopelek w ręku.
Jedno jedyne ust poruszenie,
Imię twe — drgnienie,
Piłeczka w biegu schwytana,
Srebrna pieśń dawno słyszana.

Radość moja, tak wielka
Z łaski bożej, póki zorza,
Nie dogoni zorzy.

W słabym odgłosie nocnego biegu
Huczy twe imię, jak pieśń w szeregu,
I po imieniu nie zawołam,
Rąk nie wyciągnę ku Twej stronie
Przed świętością woskowego czoła
Tylko z daleka się pokłonię

Imię twe, ach — czyż można !
Pocałunek w oczy, z ostrożna,
W maleńkie, głośno bijące serce...
Imię twe — pocałunek w śniegu kobierce...

Beznamiętny — za mym oknem, cały w zorzy,
Po śniegu idziesz, który kroki głuszy,
Cudowny zesłanniku boży,
Światłości cicha mojej duszy.
Pod powolnym śniegiem stojąc,
Klęknę w zapatrzeniu pokornym
I w najświętsze imię twoje
Ucałuję śnieg wieczorny.


W owym miejscu, po którym wyniośle
Ty przyszedłeś w ciszy śmiertelnej,
Światłości cicha — boży pośle —
Mej duszy władco niepodzielny.

Na duszę twoją nie nastaję
I nic ze mnie na twej drodze nie stanie.
Ręki, która przeźroczysta się zdaje,
Nowym gwoździem nie zranię.


Źródlane, lodowate, błękitne potoki...
Z twoim imieniem sen głęboki...

Польский текст с сайта textowo.pl
Скачать песни Эвы Демарчик с диска "Мелодии" 1974 года, в том числе "Томашув" на русском языке, можно здесь на сайте Алёны.

"Опель" на букву "ж"

Коллаж ©А.Аничкина

У нас торжествуют: "Опель" становится собственностью России. Символизм, конечно, замечательный. Но не хватаем ли мы, как бывало,  что другим не нужно? Кто помнит песенку из старой комедии: "Америка России подарила пароход"? Двухтрубный гигант - много пару, но ужасно тихий ход?

И "Дженерал моторс", и "Ниссан", и другие ведущие автокомпании в ближайшие год-два начинают массовое производство электрических автомобилей или автомобилей-гибридов. "Ситроен" уже выпускает вполне практичный и доступный по цене электровариант одной из своих базовых моделей С1 (скорость до 100 км/ч, дальность поездки без перезарядки 120 км). Ситроеновцы просто вынули углеводородный мотор, а не его место поставили электрический, сконструированный в Англии.

Но дело не только в опасности попасть в ловушку запрограммированной техноотсталости. Сбербанку с его канадским партнером достаётся и отсталая корпоративная структура.

"Дженерал моторс" пострадала не только от кризиса. Кризис — это не стихийное бедствие, вроде наводнения или землетрясения. Есть всеобщая закономерность в развитии организаций: со временем они вырастают до таких размеров, что начинают обслуживать сами себя, а не тех, в чьих интересах создавались. Это один из законов Паркинсона.

Джи-эм и Опель для многих — это символ американского и немецкого технико-экономического могущества. Но наверное, у многих есть и свои, личные ассоциации. У меня в памяти тоже сидит одна такая — литературная.

Из повести Юрия Трифонова "Обмен" (1969)

Над братьями Георгий Алексеевич подсмеивался, считал их недалекими. (...) Иногда удивлялся, разговаривая с матерью: "И как это таких людей за границу посылают, когда они ни бе ни ме ни по-каковски?" Еще корил братьев за жадность, за сытую жизнь, издевался над китайскими костяшками, над вечной по выходным дням автомобильной возней  - братнин "оппель" называл не иначе как с буквы "ж".  А в Козлове родные тетки голодали, мерли одна за другой, племянникам не на что было приехать в Москву. Один Георгий Алексеевич помогал им как мог.

Конечно, среди "опелей" и "воксхоллов" сейчас есть "народные автомобили". Правда, что в одном конце Европы народное, то на другом краю все еще многим недоступно.



* "оппель" с двумя "п" - так в оригинальном тексте повести ("Художественная литература", М, 1978)

Памяти Василия Аксёнова (1932 - 2009)

В Москве 6 июля умер замечательный русский писатель Василий Аксенов. Он был и остается одним из самых любимых авторов молодой, прежде всего “городской” России - с начала 60-х годов.

Об Аксенове в эти дни много скажут хорошего его друзья, коллеги и почитатели, в России и за границей. Он, как и Пушкин, никогда не был сам по себе, а всегда - частью “круга”, радикально изменившего литературное лицо страны, да не только литературное - культурно-политическое. В круг этот входили Евтушенко, Ахмадуллина, Войнович, Вознесенкий, Олег Ефремов. Многие из них позже, в 1979 году, стали участниками альманаха “Метрополь” - крупной акции протеста против националистической контрреволюции в СССР.

Мне в Аксенове важно вот что: он избавил интеллигенцию от плаксивости, вернул ей веру в себя. Начиная с “Коллег” и дальше, в произведениях 60-70-х, он покончил с сюсюко-рыдающей тональностью, господствовавшей в нашей литературе со времен Некрасова. В те же 60-е Юрий Трифонов, другой гигант русской литературы этого времени, пишет “московские повести”, в которых главное - поражение, компромисс, беспомощность интеллигенции в обществе гегемонов-пролетариев. У Трифонова - отчаяние, гнев, но идеал он видит в прошлом - в пламенных революционерах поколения его родителей.

"Аксенов покончил с плаксивостью русской интеллигенции"

Аксеновское, даже когда его герои терпят поражение, было другое, устремленное в будущее - захватывающее, освободительное, не признающее ни некрасовского сострадания, ни блоковского покорного “признания вины” интеллигенции перед “народом” и хамской "стихией" народной революции. До Аксенова этого не было ни у кого. Мне кажется, это - самое важное в его наследии.

И, конечно, - энергия мысли, парадокс сюжета, интрига слова, “жесткий стиль” - без романтики, без “балды”, прямой, без стеснения сексуалитет - это захватывало. Мы в школе зачитывали до дыр номера “Юности” с вещами Аксенова, с девчонками на пару, в четыре глаза читали, сидя на подоконниках... И так же увлеченно продолжали читать его намного позже, двадцать лет спустя, когда незадолго до падения СССР, вышел “Остров Крым”. И еще позже, уже умудренными, глотали “Поколение зимы”.

Артур Миллер, побывавший в СССР в середине 60-х годов, написал небольшую, наполненную глубокими наблюдениями книгу об этой поездке. Он вспоминает об Аксенове как об одном из самых ярких писателей молодого поколения.

Старый российский спор славянофилов и западников в 60-70-е продолжался в виде конфликта между литераторами “горожанами” и “деревенщиками”. После разгрома "Нового мира" Твардовского в 1970 году, когда ведущие позиции в Союзе писателей заняли “деревенщики”, писателям - бывшим “стилягам” пришлось туго. Модернистская "Юность" не была близка элитарному "Новому миру", но в литературной дискуссии была с ним по одну сторону баррикад. В 1980 году Аксенова лишили совгражданства. Это была одна из последних акций подобного рода. Писатель ушел из текущей литературной жизни России.

Из большой литературной жизни Аксенова вычеркнуть нельзя.

Фото: Inge Morath, from In Russia by Arthur Miller and Inge Morath
In Russia

Памяти Олега Янковского

Сегодня в Москве на Новодевичьем хоронили Олега Янковского, одного из лучших русских артистов послевоенного поколения. Для меня он - один из лучших типов современного русского интеллигента.

Янковский, как рассказывают, стал кинозвездой случайно. В театральной столовке провинциального города его увидел Владимир Басов, искавший для фильма "Щит и меч" актера с "арийской" внешностью - на роль Генриха Шварцкопфа.

С тех пор Янковский снимался много, иногда по два фильма в год. В Каннах сейчас как раз показывают последнюю его работу - роль митрополита Филиппа в фильме Павла Лунгина "Царь" (сюжет и другие данные о фильме здесь).

Фильмы были разные по художественному уровню, но каждый, благодаря участию артиста, оказывался смотрибельным. Симпатичная внешность, ироническая улыбка - всем лицом, пронзительные глаза, интеллигентный мягкий голос - даже в сценах с криком, с надрывом выходило как-то нежестко, без обычной русской ломкой истеричности.

Янковский мне больше всего помнится по фильму "Служили два товарища", где он играет бойца Некрасова вместе с Роланом Быковым. В ролях второго плана - тоже артисты первой величины: Папанов, Алла Демидова, Высоцкий, Ия Саввина, в малых ролях - Николай Бурляев и Крючков.

Фильм 68-го года вроде бы стандартно-советский рассказ о завершении гражданской войны, а на самом деле - о невыносимых противоречиях, на которых была замешана революция, прежде всего о нетерпимости, о недоверии, о легкой жестокости. На поверхности читалось - "классовое", но в середине 60-х, через десять лет после ХХ съезда, когда "фестивальное", хрущевское поколение уже повзрослело, успокоилось, но еще не прониклось горьким отчаянием брежневского застоя, - в середине 60-х было уже ясно, что не об одном "классовом" речь. Общечеловеческое, гуманистическое было утрачено.

В фильме бывший студент-химик, красноармеец Некрасов направляется командованием на воздушную киносъемку перекопских укреплений белых. В помощники ему дают пролетария Ивана Карякина (Ролан Быков), разжалованного за необоснованный расстрел пленных. Им удается вернуться со съемки, трижды избежав верной смерти - в основном благодаря находчивости Некрасова.
В главной сцене фильма Некрасов-Янковский показывает снятое командирам. Съемка не получилась, из нее ничего невозможно понять и расстроенное начальство отправляет Некрасова восвояси.
Но тут его ассистент и "друг" Карякин начинает крикливо обвинять Некрасова в предательстве, хватается за револьвер. Становится страшно: кому поверят? Пожилой командир полка (Анатолий Папанов) выговаривает Карякину и не придает делу "политического" значения.
Некрасов уверяет, что может по "фотографической" памяти нарисовать укрепления на перешейке со всеми вооружениями. Его рисунок совпадает с данными разведки. Вместо неудачника-полупредателя он вдруг становится героем, получает в награду маузер.
Карякин примирительно просит показать маузер, говорит, что ошибся, погорячился. "Это не ошибка, это - предательство", - говорит Некрасов.

Сцена эта, как и многое другое в фильме, замечательна. Со времени Лопухова (Чернышевский) и Разумихина (Достоевский) в русском искусстве не было интеллигентов, явно превосходивших "людей из народа". Поколение за поколением интеллигенция сдавала позиции, винясь, метаясь, страдая от собственной никчемности, идя на компромиссы - предавая себя. В этот же период Юрий Трифонов пишет московские повести, где главное - моральная катастрофа интеллигента.

И с другой стороны мы вдруг увидели "звериный оскал" пролетариата.

"Служили два товарища" и сейчас остается одним из самых популярных советских фильмов. Картина теплая, с революционной романтикой, но без официального советского глянца. Глубокий смысл её, по-моему, еще не оценен вполне.


И потом, конечно, Янковский стал яркой звездой поздних фильмов Тарковского - после скоропостижной смерти Анатолия Солоницына. Его роль в "Ностальгии" просто великолепна.

На снимке Олег Янковский в 2007 г.
Фото: Татьяна Панкратова, bulldog-fill.com/kino.htm


"Служили два товарища" можно целиком посмотреть на YouTube: