В социальных сетях широко обсуждается, как Гарри Каспаров поделил всех на плохих и хороших.
Акунин здесь не упоминает Каспарова, но получился ответ ему.
Тетрадкам близки мысли писателя.
(далее два отрывка из телеграм-канала Бориса Акунина 25 мая)
Теперь про современных россиян.
Те, кто активно работает на эту войну и на диктатуру, - безусловно преступники и ответят за свои действия юридически, перед судом. Те, кто так или иначе обслуживает войну и диктатуру, пусть даже неохотно, тоже виновны. Они заслуживают презрения и осуждения.
Те – их очень, очень много – кто затыкает уши, закрывает глаза, говорит «не все так однозначно» или «им там наверху виднее», виновны морально. Им потом придется оправдываться перед собственными детьми, лепетать «такое было время», «мы не знали, кому верить», «я делал это ради семьи» и прочее.
Но много нас еще живых.
...
Еще большее уважение я испытываю к россиянам, которые, несмотря на растущую агрессивность полицейского государства, остались в РФ и не замолчали. Мне за них очень тревожно. Они рискуют свободой. Я не просто их уважаю, я ими восхищаюсь.
А еще хочу обратиться к бранящимся. Послушайте, уехавшие давно, уехавшие недавно, оставшиеся. Всем сейчас плохо, тоскливо, трудно, страшно. Это время, когда нужно помогать, поддерживать, сочувствовать. Быть вместе. Сим победиши.
Подписывайтесь на наше издание, чтобы не пропускать её яркие рассказы (достаточно вписать адрес мейла в окошке подписки наверху страницы слева. Приглашаем поддержать "Тетрадки" материально через PayPal (см.кнопку вверху справа).
Всего сто рублей/1,5 евро/50 гривен серьезно помогут продолжать выпуск "Тетрадок"!
Андрей Остальский, мой старый коллега, ветеран ближневосточной редакции ГРИИ (Главной редакции иностранной информации) ТАСС, сейчас известный писатель, бывший редактор международного отдела "Известий" и потом Русской службы Би-би-си, выпустил мемуарную книгу "Судьба нерезидента".
Там много интересных размышлений, дающих пищу подумать о работе журналиста, о месте ТАСС в системе советской и российской прессы, о свободе и несвободе писать то, что считаешь нужным для страны, для людей. И конечно, о том, как это недавнее прошлое соотносится с событиями и спорами наших дней.
У Остальского есть много моментов, особенно близких мне, что, конечно, и не удивительно: мы прошли похожий путь професионального и личностного развития. Это касается не только ТАССа и “Известий”, а еще таких вещей, как размышления о "русском" расизме, в частности, и национальной самоидентификации и стереотипах вообще, о демократии-меритократии-охлократии, о роли журналиста, о женщинах, об "этике жизни" — чем себя и свое существование оправдать, чем гордиться, как сожалеть.
Мне симпатично было читать про непродолжительную работу Остальского на африканском направлении. Для меня в свое время таким же откровением была поездка в ЮАР в 1990-м году и потом работа над трудной статьей для “Известий”, я сейчас это часто вспоминаю.
Очень приятно прочитать высокую оценку творчества Бориса Акунина. У нас многие высоколобые фекают по поводу его книг, но это все же крепкая литература, и стиль, и образность, и глубина мысли, и хороший юмор, и мера абсурдизма, и историзм, и, как сам Остальский в свое время любил повторять — “сюжет, интрига, парадокс”, требуя этого от каждого газетного материала. И образ Фандорина для ренессанса русского самосознания исключительно важное значение имел и до сих пор сохраняет: это то же, чем был Джеймс Бонд и Майкл Кейн для британского постимперского возрождения.
Привожу, во-первых, отрывок, прямо относящийся к ТАССу 70-80-х. Это и моя журналистская молодость, поиски себя, шлифовка стиля, постоянные вопросы к себе, к стране, к миру. —
«
Вообще, я в какой-то момент вдруг осознал, как мне повезло работать именно на ТАСС, а не на АПН, и не на газету или радио. Почему? А потому что мне не надо было, за редкими достаточно исключениями, заниматься враньем. Я должен был вести себя как нормальный журналист, передавать в Москву правду – то, что видел, в том числе во время фронтовых поездок, то, что слышал, читал в местных газетах. Поэтому я мог воображать, что я как бы тоже настоящий журналист, такой же как корреспондент Рейтер, например. Это был самообман, но очень полезный для психики, а также и журналистского развития. Действительно ведь похоже: добываешь информацию и бежишь, иногда сломя голову, к телетайпу, чтобы передать ее в Москву как можно скорее. Только аудитория была у меня специфическая, узкая. 90 процентов передаваемого мной материала публиковалось исключительно в закрытых, недоступных для простых людей бюллетенях или брошюрах.
Далеко не все знают, зачем в советской системе существовал ТАСС, думают, что он только и делал, что распространял официальные грозные заявления. «ТАСС уполномочен заявить» - идиотская, непонятно зачем придуманная Сталиным формула, нет чтобы просто, как во всем мире, излагать официальную точку зрения от имени правительства или МИДа, нет надо тоже самое делать от имени информационного агентства, бред. Но все привыкли, это стало традицией. Всякий официоз и полуофициоз, часто обязательный для публикации газетами, ТАСС тоже рассылал по телетайпу.
Но это то, что лежало на поверхности. Гораздо более важная функция агентства состояла в производстве разной степени секретности информационных бюллетеней для правительственных чиновников. Были ежедневные бюллетени с грифом «Для служебного пользования», в которых публиковались новости того или иного региона – например редакция Стран Востока издавала бюллетень «СВ». Американская редакция – «АМ» и так далее. Срочные, важные международные новости выходили под красным литером «А».
Срочные, но содержащие более секретную информацию, например, про недружественные заявления иностранных деятелей или враждебные (то есть просто критические по отношению к СССР) публикации зарубежной прессы шли под шапкой тоже красного цвета «АД». (Придумавшим эту классификацию, означавшую всего лишь «А»-«Дополнительный», даже не пришло в голову, какую дают почву острякам – только ленивый не прошелся насчет «Адского» содержания этого бюллетеня). Были еще перепечатки из иностранных журналов, сброшюрованные в тонкую книжечку, называвшуюся «БПИ», и куда более секретные «ИПК» («Информационные письма корреспондентов»). Этим занимался «ОЗП» (Смешно: многие коллеги полагали, что последняя аббревиатура означает «Ознакомление политбюро», на самом деле это был «Отдел закрытой печати», но его продукция действительно предназначалась весьма ограниченному кругу высших чиновников партии и государства).
То есть вся эта разветвленная система существовала для того, чтобы компенсировать отсутствие свободы слова и печати в стране, где в «Правде» не было никакой правды, а в «Известиях» — до поры до времени — настоящих новостей. Ведь пресса занималась почти исключительно пропагандой, морочила населению голову, верить ничему там напечатанному было невозможно. Но ведь управлять страной как-то надо было. И вот для слоя управленцев и были созданы эти бюллетени, чтобы они могли хоть как-то ориентироваться в происходящем в мире.
Высшей, самой важной категорией из всех являлся совершенно секретный «белый ТАСС», который на жаргоне назывался «Сводкой». Ее несколько раз в день направляли руководителям ведомств, а также в секретариат Брежнева и других членов политбюро. Доставляли ее кремлевские курьеры. Мало того, по усмотрению соответствующего отдела, мог быть выпущен внеочередной, экстренный бюллетень, который тут же должен был рассылаться адресатам. Это теоретически даже ночью могло произойти, и в таком случае получателей должны были будить, потому к такому выпуску прибегали только в самых крайних случаях – вроде государственного переворота в важной стране, или массированного теракта, нападения на советское посольство и так далее.
То есть фактически ТАСС служил еще одним каналом информирования правительства наряду с КГБ, ГРУ, МИД. Мало того, в некоторых отношениях он бывал и самым важным из всех – например, при неожиданном, резком развитии событий, агентство, получая информацию из открытых источников и не имея необходимости шифровать и расшифровывать свои сообщения, неизбежно опережало всех остальных. Я в этом неоднократно убеждался, дежуря по ТАССу по ночам.
Выпуском «сводки» занималось особое подразделение, называвшееся ГРОСИ – Главной редакцией оперативной служебной информации. В мое время ее возглавляла совершенно легендарная личность – Сергей Иванов…
»
Больше про Иванова и его легендарность читайте уж в книге, западные читатели-коллеги узнают в нем и тот, ушедший уже совсем, тип своего в доску, “настоящего” журналиста, хоть с Тверского, хоть с Флит-стрит.
Теперь небольшой отрывок про расизм русский. В книге рассыпано много других наблюдений о национальном характере самых разных стран, от Швеции до Японии. Но это откровение показалось мне самым важным. Расиста (и антисемита) из себя нужно выдавливать долго, трудно, упорно.
«
И много еще чего другого было в нашей стране, чем трудно было гордиться. В том числе неизбывный русский расизм, прятавшийся, впрочем, не очень-то глубоко, под флером притворного интернационализма. Не изжит он и до сих пор. Не подумайте только, что я тут встаю в позу морального превосходства над соотечественниками. Я и сам не до конца от расистских предубеждений никак не могу избавиться: все мы – продукты своего времени и социума. После приезда в Англию, сталкиваясь с проявлениями добрососедства, дружеской помощи, просто элементарной интеллигентности со стороны чернокожего среднего класса, каждый раз изумлялся. «Надо же, говорил жене, посмотри, какие приятные люди…». А она мне поддакивала. Подразумевалось: кто бы мог подумать. Что, конечно, как раз и есть расизм, хоть и не ку-клукс-клановского накала.
»
Книга, по сообщениям из Москвы, есть в книжном магазине “Москва" на улице Горького (Тверская) и в Доме книги на Новом Арбате (Калининский проспект). На буксайтах смотрите на Лабиринте и на Озоне.
И в заключение, очень короткий пассаж про первую поездку в Израиль еще на закате Советского Союза, когда наших встречали с распростертыми объятиями и неверием, что это возможно. Друзья-журналисты попали из палестинского сектора в израильский, потому что поужинать у арабов негде было, и вдруг —
«
Он оказался уроженцем Кутаиси, грузинским евреем, эмигрировавшим в Израиль пятнадцать лет тому назад. Тот факт, что мы только что прибыли из Москвы, но вовсе не по еврейской линии, а как корреспонденты, показался ему совершенно невероятным. «Не может быть, не может быть», повторял он, радостно, по-кавказски жестикулируя.
»
Грузин, конечно, накормил и напоил до отвала — и бесплатно.
Смотрите пронзительную сцену из легендарного фильма “Мимино”, вышедшего чуть раньше этого израильского эпизода. Из международного телефонного центра в ГерманииВалико звонит в Телави в Грузии, но по ошибке его соединяют с Тель-Авивом. Номер в Тель-Авиве совпал, отвечает грузинский еврей-эмигрант Исак. Правильный советский гражданин Мимино пытается прервать разговор, но Исак не отпускает. “В Кутаиси новый мост уже достроили?” “Не знаю, наверное, всего хорошего!” “Слушай, давай споем?” “Что споем?” “Вот это!” — и они вместе поют по телефону замечательную песню про дождик и верность корням “Данама, данама, дана - ма”.
В этом клипе сначала на грузинском, потом вольный перевод на русский) —
Русский народ - дрянь, а у славян ограниченный ум.
Только что разобрались, что Достоевский не писал то, что вывешено на выставке про Романовых: "Русский народ в православии хорош, а без православия - дрянь". Писал другой, не так и не про это.
Теперь Акунину приписали "русофобскую" цитату: "Такой ограниченный ум, как у славян, характерен для всех лесных народов, вдали от солнечного света".
Как-то надо уже привыкнуть к тому, что оппозиция может быть и правой, и националистической, а не только либеральной. И что борьба с коррупцией тоже может стоять главным пунктом в повестке правых партий, а не только левых.
Марин Ле Пен
Борис Акунин на своей фейсбучной странице критикует позицию Алексея Навального по поводу сегодняшнего "русского марша". Навальный заявил, что на марш не придет, но одобряет его и призывает своих сторонников пойти.
Акунин в связи с этим пишет:
"Я ошибался, полагая, что националистическая чушь была для Алексея Навального юношеским недугом, которым он уже отболел. Не отболел. А это означает (во всяком случае, для меня), что до политика общероссийского уровня этот человек еще не вырос. [...] Извините, что приходится повторять азбучные истины, но в стране, где живет много наций, любое политическое движение с этническим уклоном чревато погромами, а то и распадом страны. России необходимо нечто диаметрально противоположное: общее дело, общий проект, общая цель – то, что объединяет всех жителей страны, а не разгоняет их по национальным отсекам. [...] В лидеры общедемократического фронта этот политик, по-моему, не годится".
В последовавшей дискуссии возникла фигура Ле Пен — лидера крайне-правого Национального фронта Франции. Собственно две фигуры: Жан-Мари Ле Пен и его дочь Марин Ле Пен, нынешний лидер НФ. Марин Ле Пен (Национальный фронт) на последних президентских выборах 2012 года набрала 17,9 проц. Это был рекорд для крайне правой партии.
В посте Навального, с которым спорит Акунин, нет ничего про Ле Пен, но ранее Навальный не раз упоминал папу Ле Пена и дочь Марин. Навальный: "Ле Пена я привожу в пример в качестве того, что существует вполне себе респектабельный и легальный политик в Европе... Да, он респектабельный политик, конечно. За него голосует огромное количество людей, естественно. Он там реально существующий политик. Чего ж мне его не считать респектабельным?" (отсюда) Поэтому Акунин спрашивает Навального: "Вы что, собираетесь создавать российский аналог лепеновской партии, которую Вы так сочувственно поминаете? Или поддерживать деятельность такой партии? Именно поэтому Вы так горячо поддерживаете идею "русских маршей"?
Вот тут мне хочется пояснить один важный момент. Избирателей в Ле Пен привлекала не только антииммигрансткая риторика и национализм, а еще и острая критика неспособности Саркози реформировать экономику и хоть как-то ущипнуть произвол ("коррупцию") политического класса ("власти", как у нас говорят).
Когда же во втором туре нужно было выбирать между правым Саркози и левым Олландом, только половина сторонников Ле Пен проголосовала за правого Саркози, а 20 процентов (как бы наши либералы) — за левого Олланда.
То есть, если — очень условно — приравнять Навального к Ле Пен, видно, что электорат разношерстный, объединяемый неприязнью к истеблишменту, а не близостью взглядов в координатах лево-право.
Насчет "респектабельности" Ле Пен, это пусть на совести у каждого остается. Действительно, это третья по электорату партия Франции. В Национальной ассамблее у НФ 2 депутата (из 577), в Сенате — ноль.
На фото: Марин Ле Пен на "марше Жанны д'Арк" — аналоге "Русского марша". Автор Manuel.
Еще несколько записей в копилку словаря русских слов в английском.
Financial Times опубликовала "обед с FT", на который пригласила Бориса Акунина.
Автор, бывший корреспондент ФТ в Москве Джон Торнхилл, пригласил писателя в лондонский ресторан "Mari Vannа". И с удивлением отметил, что Акунин явился без опоздания. Мол нехарактерно для русского. Как же! Могу по собственному опыту объяснить: русский японист, к тому же поживший в Японии, быстро привыкает к японской сверхпунктуальности, начинает ее любить и следовать ей.
Заметка вышла растрепанная, как и полагается застольному жанру — чуть о литературе, чуть о политике, чуть о еде. И все же рекомендую. Кто все знает об Акунине, но не знает "Мари-Ванну" (или “Мариванну”), прочитает меню и лондонские цены. Ну, и наоборот.
Среди прочего, когда английский журналист спросил, не похож ли Фандорин на Путина, мифологизированного молодого сотрудника КГБ, Акунин сказал: “Я считаю это оскорблением. И это к тому же неправда. Путин не конфуцианец. Он не прислушивается к своему внутреннему голосу. Он не различает, что хорошо и что плохо”.
Вот слова, включаю в словарь:
Boris Akunin. (Пояснение: по образцу английских словарей я включаю в свой и некоторые имена собственные, например Москва, Гагарин, Сталинград.)
Mari Vanna — сеть русских ресторанов, включая Москву, Лондон и Нью-Йорк. Акунин отзывается о ресторане: 'it is rare to find such a good Russian restaurant outside his homeland that serves such authentic food. His only complaint is that the Russian folk music that has accompanied our meal has been too loud – in spite of his request to lower the volume.'
kholodets — ‘boiled meat in aspic’, ‘an unappetising slab of jelly’. Акунин сказал: “You have to be Russian to love it.”
seld pod shuboy — herring “under a fur coat”, a salted fish enrobed by beetroot, potatoes and sour cream, a ‘technicoloured herring.’
Siberian pelmeni — ‘dumplings stuffed with crabmeat’. Прошу не возмущаться, именно так в статье — сибирские пельмени с крабами.
golubtsy — ‘veal and rice wrapped in cabbage leaves.’ Если телятина с рисом кажется необычной начинкой для голубцов, претензии — Мари-Ванне.
Erast Fandorin
Andrei Bolkonsky
Pechorin, The Hero of Our Times.
Mikhail Khodorkovsky
Chechnya
Alexei Navalny — ‘the anti-corruption campaigner and unofficial leader of the movement who has famously denounced Putin’s United Russia party as a bunch of “crooks and thieves”.’
Мосгорсуд на днях утвердил приговор Ходорковскому и Лебедеву. Так что это дело еще долго будет оставаться неприятной занозой в разных чувствительных и не очень местах российских публичных лиц.
"Независимая газета" в обзоре отликов западной печати выделяет такой комментарий "Нью-Йорк таймс": "Приговор, фактически оставленный в силе Мосгорсудом, подрывает авторитет Дмитрия Медведева, который обещал добиться верховенства закона в стране, но не сумел, по мнению американского журналиста [Майкла Швиртца], добиться сколько-нибудь заметных результатов. Швиртц считает, что дело Ходорковского [является] одним из факторов, разделяющих Путина и Медведева: если премьер публично называет бывшего главу ЮКОСа вором и убийцей, то президент боится его гораздо меньше и недавно в ходе пресс-конференции заявил, что выход Ходорковского на свободу «абсолютно ничем не опасен».
Перед вынесением приговора много говорили о возможности помилования Ходорковского. Требовалось, чтобы он подал прошение. Очевидно, не подал. Примерно в то же время, когда говорили о возможном помиловании, вышла книга Ходорковского "Статьи. Диалоги. Интервью", написанная при участии Бориса Акунина и с предисловием Леонида Парфенова. На презентации книги Ходорковского сравнивали с Чернышевским – не потому, что по протестности близки, а потому что Николай Гаврилович свою самую знаменитую книгу "Что делать?" тоже в заключении написал. Сравнение интересное, потому что среди либеральной интеллигенции к НГЧ давно утвердилось если не враждебное, то снисходительное отношение. Мне всегда казалось – зря. Над снами Веры Павловны можно смеяться, но в смысле того, как себя вести, чтобы не потерять к себе же уважения, "Что делать?" много может подсказать.
Меняется отношение к Чернышевскому или нет, но вспомнилось, что Николай Гаврилович тоже знаменит как отказник. В 1874 году ему официально было предложено освобождение, но он отказалсяся подать прошение о помиловании. Вот этот эпизод (в изложении Владимира Кантора, отсюда):
На предложение написать прошение о помиловании (и он тут же будет увезен из вилюйских снегов, болот и страшного одиночества) Чернышевский ответил: "За что мне, простите, просить помилования? За то, что у меня голова устроена иначе, чем у ваших министров?" "Так вы отказываетесь, Николай Гаврилович?" – пролепетал растерянный чин. Ссыльный был вежлив, как всегда: "Положительно отказываюсь".
В Москве скончался Сергей Михалков (1913-2009). Вчера его похоронили на Новодевичьем.
Михалков - фигура в советской культуре значительная необыкновенно. В его наследии много противоречивого. Дань его памяти отдают сейчас, вспоминая прежде всего три редакции советского и российского гимна ("союз нерушимый республик свободных") и дядю Стёпу-милиционера (“жив, спасен и невредим мальчик Вася Бородин”).
И, конечно, правильно.
Написать в 1944 году гимн, славящий страну Сталина, адаптировать его почти через тридцать лет, в 1970 году, к условиям брежневской эпохи и, наконец, еще через тридцать лет, в 2000-м - еще раз переписать, уже для постсоветской России, - достижение феноменальное. Нужен особый дар, чтобы вписаться в три эпохи, столь отдаленные друг от друга, что молодым людям одной события предыдущей уже виделись затуманенными. У Михалкова была уникальная, раздражавшая многих способность оставаться при власти. И власть чувствовала, что в Сергее Михалкове у нее появился блестящий пиаровец. Популярный милиционер дядя Стёпа родился в 1935, в начале сталинского террора. Сделать детского героя из представителя правоохранительных органов не каждому по плечу. Михалков сразу тогда попал в высшую писательскую номенклатуру и никогда уже, до самой смерти, из нее не выпадал.
Власти всегда нужно было промывать мозги подданным. Но вот проблема: после промывки в головах может ничего не остаться.
Литераторы фыркают по поводу его творчества. И не только из-за конъюнктурности басен и стихов, прославлявших партию (всегда - партию власти) и обличавших врагов, но и потому, что многое просто невысоко по технике. В строчке гимна "И Ленин великий нам путь указал", например, непонятно, великий, это - Ленин или это путь?
Либеральная интеллигенция не прощала Михалкову - и не простит никогда - участие в многочисленных кампаниях против писателей, противостоявших власти или просто попадавших в немилость к ней. Во время скандальной свистопляски вокруг "Доктора Живаго" появилась басня Михалкова с неуклюжей до неприличия строчкой "некий злак, по прозванию Пастернак"
(Прим.1 для тех, кто не знает: у огородников и кулинаров пастернак - это корнеплод, замечательно вкусный в тушеном или запеченном виде, но никак не "злак". Прим. 2 для тех, кто перепечатывает: Я не нашел оригинал басни, фраза из которой широко цитируется в комментариях русской прессы и приводится в википедии. Не исключено, что цитата неточна, а, может, вообще не существует и придумана критиками Михалкова. Но похожие стихи у Михалкова есть, включая и не подобающее русскому интеллигенту издевательство над человеческой фамилией).
Писатели-диссиденты видели в Михалкове зловещую фигуру, беспринципного приспособленца, готового прислуживать любой власти. В том числе и новой. Герой социалистического труда и многих советских орденов и при новом режиме тоже осыпан наградами, теперь уже со старыми, царскими названиями (на фото В.Путин вручает С.Михалкову орден). Бывший член ЦК КПСС снова вспомнил и о своем дворянском происхождении, и к православности, вновь вошедшей в моду, приобщился.
Конечно, не один он. Таких много было всегда и всегда будут. Многие в советское время натягивали партийно-народный кафтан. Только на одних он сидел как влитой, а на других смотрелся инородно как на славянофиле Аксакове.
И всё же Михалков как-то не вполне вписывается в стереотип продажного литературного конъюнктурщика. Фигура его больше.
Дело не только в личном обаянии и таланте. Мне всегда казалось, что он намеренно "косил" под простого. Как-то не верится, что в дворянской семье михалковского детства говорили языком его басен или дяди Стёпы. Как не верится, что таким языком он говорил с женой Наталией Кончаловский, дочкой поэта Павла Кончаловского и внучкой художника Василия Сурикова. Кто слышал, как говорил Михалков на публике, думаю, со мной согласится.
И дело не только в том, что со сталинских времен занимал он генеральские посты в литературных организациях, решавших, кого и какими тиражами печатать.
И не в том дело даже, что Сергей с Наталией дали России двух ее замечательных сыновей - Андрея и Никиту. Андрей Михалков-Кончаловский, кажется, единственный из русских кинодеятелей, кто, уже состоявшись как режиссер в Советском Союзе, сумел и в Голливуде создать настоящие шедевры - "Поезд оторвался" (Runaway Train) и "Любимые Марии" (Maria's Lovers). Никита настолько многогранен и энергичен - и как режиссер ("Раба любви", "Несколько дней из жизни И.И.Обломова", "Неоконченная пьеса для механического пианино", осененные Оскаром "Утомленные солнцем", "Урга - территория любви"), и как артист ("Свой среди чужих", "Сибириада", "Бесприданница", "Статский советник"), и, теперь, ещё и как руководитель кинофирм и проектов, - что по нему уже и у нас, и на Западе (включая Японию) диссертации пишут на тему "русское кино от Эйзенштейна до Михалкова".
Ключ к пониманию творческой (и, может быть, социальной) личности Сергея Михалкова нужно, мне кажется, искать в сатирическом киножурнале "Фитиль", созданном Михалковым в 1962 году, в разгар хрущевской оттепели.
Летом 1976 года я, студент журфака МГУ, был на практике в одной из районных газет Калининградской области. Вечером пошел в кино. Кажется, показывали панфиловский фильм "В огне брода нет" с Чуриковой, Солоницыным и Лебедевым. А "журналом", как тогда называли короткий документальный фильм, демонстрировавшийся перед показом основного - художественного, оказался "Фитиль". Я хорошо помню, как меня потрясла тогда реакция зала - он просто взорвался восторгом, восторгом оргастическим, до неприличия, когда на экране появилась сначала заставка со взрывающимся фанерным ящиком, а потом - сюжет о кассовых аппаратах, выпускавшихся на одном из промышленных предприятий Калининграда. Эти кассовые аппараты тогда устанавливались в автобусах и троллейбусах по всему Союзу, в том числе в Москве, но работали отвратительно: щель для монет была слишком маленькой, рычаг для отрыва билета нажимать было трудно, а билеты отрезал он как попало, иногда прямо по середине, и выплевывал так, что ловить бумажку нужно было на лету. А часто вовсе не выплевывал, заедал, и приходилось ехать полузайцем, страдая от страха, что поймает и начнет стыдить контролер. Сюжет был полудокументальный. Сценку в автобусе разыгрывали по комедийному сценарию профессиональные актеры высшей лиги, популярные, заслуженные (в "Фитиле" снимались Фаина Раневская, Никулин, Вицин, Моргунов - и следующие поколения советских артистов), а интервью с директором завода и рабочими были настоящими - с места. Причем интервью были не обычными протокольными вопрос-ответ, а критично-наступательными, хлесткими, наотмашь. Такого нигде больше в советской публицистике тогда не было.
Но почему ликовали калининградские зрители? Ведь их же самих щучили?
Так в том-то и радость! Резкая критичность "Фитиля", разрешенная Михалкову, подкупала, заставляла верить в высшую справедливость социалистической демократии. Вскоре после моего возвращения в Москву тем летом, калининградские кассы исчезли из автобусов, их заменили - и быстро - простыми и надежными. "Фитиль" оставался феноменально популярным все советское время - вера-надежда, говорят, умирает последней. И остается популярным сейчас.
"Фитиль", разумеется, не трогал многого, капитального, острота была ограниченного действия. А документальные сюжеты перемежались общими, морализаторскими.
Важно понимать и другое: это была инженерная критика - сконструированная, без риска быть наказанным за нее или даже просто встретить отпор. Мне запомнилось, как Михалков "срезал" одного из зрителей во время бенефиса в концертной студии Останкино в 80-е годы. Была тогда такая серия передач с грандами советской культуры. Они читали свое, ими восхищались, задавали вопросы. Михалкова спросили, как же так, вы вот нападаете в "Фитиле" на людей, обвиняете их бог знает в чем, подсудных делах, - и все вам ни по чем? Михалков, у него в глазах появилась вдруг сталь - дядя Степа все-таки был милиционер, сказал в ответ: Мы не такие уж наивненькие, мы и с прокуратурой, и с милицией наши репортажи сверяем, заранее - а как вы думали!
Другого такого прямого и недвусмысленного признания сотрудничества крупного творческого деятеля с законоохранительными органами государства я никогда не слышал.
И никогда не слышал, не чувствовал в то же время такой уверенности писателя в правоте собственной общественной позиции. Я так поступаю, потому что это правильно, а то тут такое у нас начнется, словно говорил он.
Власти всегда нужно было промывать мозги подданным. Но вот проблема: всегда была опасность, что после промывки в головах вообще ничего не останется. Для того и нужны люди вроде Сергея Михалкова. И чем талантливее и беспринципнее - тем лучше. Чтобы знали, как промыть так, чтоб потом чем думать осталось и думалось только так, как власти угодно.
И вот тут возникает главный вопрос, для меня, во всяком случае, главный - почему? Что двигало - и двигает - Михалковым и многими другими замечательными русскими интеллигентами, служившими власти. Конечно, материальный интерес всегда присутствует: кто при власти, тот при кормушке. Но творческому человеку оправдывать себя всегда нужно высоким. Чем?
Михалков, говорят, настаивал, что служит не партии, а государству. Действительно, в партию он вступил только в 1950-м году. Но, вероятно, дело было не столько в его желании, сколько в "неправильном" социальном происхождении. Тогда за этим следили строго и тому, у кого в графе "Социальное происхождение" (она сохранялась до 80-х годов) значилось "из дворян" обычно ничего в советской жизни не светило. И, потом, в советской системе государство - это партия. Советы, возникшие стихийно как анархо-синдикалистский по характеру орган власти, оказались уязвимы перед партийной организацией ленинского типа. Ленинская партия оказалась уязвима перед партийной бюрократией сталинского типа. Так что служить государству в советской системе значило, в конечном счете, служить партийной бюрократии.
И все же "отчизны призыванье" - идея, что служение государству - это долг честного интеллигента, остается мощной и привлекательной в русском культурном сознании. Я, молодой журналист, в 1980-е годы знаком был с прямым потомком одного из декабристов - друзей Пушкина, любил и уважал его. Я знал, что он - генерал КГБ, хоть и был уже в отставке ко времени нашего знакомства. Мне по возрасту неприлично было, но слышал, как те, кто постарше, дразнили: "Как же ты можешь, декабрист, служить режиму?"
Чаадаев, Вяземский и Пушкин Фигурки Николая Ватагина, фото Лады Константиновой, lartdoll.net
"Товарищ, верь, взойдет она, звезда пленительного счастья, и на обломках самовластья напишут наши имена," - писал молодой Пушкин (Юрий Любимов в 70-е поставил на Таганке спекталь "Товарищ, верь"). Мы читали эти строчки и видели свободолюбца, революционера. Но в том же стихотворении звучит патриотичное: "мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы". И позже, уже зрелый, женатый человек на государственной службе, Пушкин пишет: "Не дай бог увидеть русский бунт, бессмыссленный и беспощадный".
Не только Пушкин пошел на службу к царю. Горчаков, пиит и лицейский друг, стал в александровские пореформенные времена "железным канцлером". Горький, вернувшись в СССР, возобновил дружбу с Генрихом Ягодой (на фото из государственных архивов России они вместе на Красной площади), старым своим приятелем, по дореволюционным еще нижегородским временам, а теперь - главой ОГПУ и начальником советских концлагерей. По просьбе Ягоды Горький ездил на Беломорканал, на Соловки, смотреть, как труд меняет человека, мобилизовывал европейскую культурную левую - Шоу, Уэллса, Роллана, Барбюса на поддержку советской власти. Авангардист Маяковский дружил с чекистами, оды писал товарищу Дзержинскому.
Одних репрессировали, расстреливали, высылали, другие оставались при власти. Выбирать приходилось всем.
Многие в русской интеллигенции считали и считают своим долгом не бороться со властью, а участвовать в ней, исправлять, сдерживать и, если получится, даже направлять. Мало кому удавалось, но сама возможность такого выбора была - и есть. Сергей Михалков, выбор сделал в сторону участия. Чем приходилось поступаться, чтобы выжить, что и кого предавать - уже другой вопрос, после главного - о выборе.
Сын за отца не отвечает, конечно, но ответить на вопросы об отце - может. Творчество Никиты Михалкова пронизано идеей участия культурной интеллигенции во власти. Идет она, я уверен, от Михалкова-старшего. Мотив этот звучит и в фильмах молодого Никиты ("Раба любви", "Свой среди чужих"). Затем, с трагической нотой романтики в "Утомленных солнцем": чекист-интеллигент, дворянин не может примириться со своей ролью палача и кончает жизнь самоубийством.

И еще прямее, хотя не так тонко, как в "Солнце", звучит этот мотив в недавних фильмах, созданных при поддержке или при участии Михалкова. Например, в фильме "Статский советник" (Михалков в роли полицейского провокатора князя Пожарского, Олег Меньшиков в роли Эраста Фандорина) Михалков поменял сюжет романа Акунина с полюса на полюс: в романе Фандорин "уходит в леса", а в фильме - остается при новой власти ("При тебе не забалуют!", - говорит ему старый камердинер московского генерал-губернатора).
Никита Михалков - талантливейший сплетатель крепких нитей, из которых трудно выпутаться, особенно когда речь о настоящей, а не киношной жизни.
А Сергею Михалкову пусть пухом ляжет земля - славная жизнь была.
Фото Михалковых: kremlin.ru
Фото Горького и Ягоды из госархивов России
А.С.Пушкин
К Чаадаеву
Любви, надежды, тихой славы
Недолго нежил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман;
Но в нас горит ещё желанье,
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.
Мы ждём с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
Книга Акунина "Смерть Ахиллеса" – детективная версия скоропостижной смерти в 1882 году генерала Дмитрия Скобелева (в книге – Соболев). Политическая подоплека событий, равно как и отношение самого Акунина ко взглядам генерала-панслависта (вариант российского шовинизма второй половины 19-го века) остается непрописанной в лучших традициях русской классической литературы.
Эраст Фандорин раскрывает убийство "белого генерала" Скобелева, замаскированное под смерть от сердечного приступа, и затем – заговор царского двора и руководителей правительства. Они пытались остановить сползание России к агрессивной внешней политике, основанной на великодержавном шовинизме. Витте в своих воспоминаниях отмечал, что в царствование Александра Ш, вначале которого происходят события романа, не произошло ни одного разорительного военного конфликта.
«Смерть Ахиллеса» - это, может быть, лучший из романов о Фандорине. Сюжетная конструкция и идейная структура этого произведения заслуживает отдельного разбора. Здесь же я хочу сказать о другом.
Чем дальше Акунин двигается в своем творчестве, тем сильнее у него звучит замечательный пушкинский мотив верности долгу - верности своему личному представлению о чести и достоинстве. Часто это путается с верностью служебному, "дворянскому" долгу, но дело не в словах. Фандорина в каждой последующей книжке все чаще и все крупнее предает его же "служба", те, кому он вроде бы и должен хранить верность. Мне кажется, разработка этого сложного мотива очень важна и ставит Акунина выше других современных русских писателей, в творчестве которых нередко нет четкого идейного наполнения.
И мне становится понятным, почему Акунин с такой, кажется, легкостью соглашается на то, что в экранизациях (я сужу по фильмам "Турецкий гамбит" и "Статский советник") суть эпилога в корне изменяется (в "Статском советнике"-фильме Фандорин уступает уговорам старого помощника московского губернатора и остается "при власти", чтобы влиять на нее собственной порядочностью и неподкупностью, а в книге - уходит в отставку с отвращением и негодованием). И то и другое отношение интеллигенции к власти имеет право на существование, можно быть диссидентом и противостоять, можно быть верным слугой государства - и тоже противостоять.
Но можно ли? Этот вопрос мучил русскую интеллигенцию со времен декабристов, но так и не решен.
И Акунин, мне кажется, его для себя тоже не решил.
Google index: 13,200 references in English Гугольный индекс: 14 800 в русском интернете
С.Ю.Витте, «Воспоминания» - 45 100 ссыллок в русском интернете, 684 – в английском. А.С.Пушкин, «Капитанская дочка» - 103 000 ссылки в русском интернете, 22 600 ссылки на английском.
